Хроника Абд ар-Рахмана ас-Сади

image

     Хроника Абд ар-Рахмана ас-Сади рассказывает о том, как аския Исхак I (1539—1549) отрешил от должности бенга-фармы некоего Али-Бендикони — сына аскии ал-Хадж Мухаммеда I от «рабыни Аджеро из жителей Кисо». Этот человек (единокровный брат Исхака I), как сообщает хронист, не справился со своими обязанностями, и аския сместил его. В этом бы не было ничего особенного или необычного, но далее ТС добавляет: «И он жил у хозяев матери своей». По-видимому, мать-рабыня не была даже официальной наложницей основателя второй династии — и остальные царевичи поспешили отделаться от брата, причем рабское происхождение его матери лишило этого Али-Бендикони тех привилегий, которыми обычно пользовались члены царского дома. Случай этот исключителен в том отношении, что он — единственный, в котором рабский статус матери отрицательно повлиял на судьбу царского сына. Но он весьма показателен, как свидетельство стремления сонгайской социальной верхушки оградить свои ряды от проникновения людей «низкого» происхождения.

     Если теперь обратиться к рассмотрению этнического состава другой части социальной верхушки — духовно-купеческой аристократии больших городов, прежде всего Томбукту и Дженне, то первое, о чем следует сказать,— это то, что к XV в. в нем уже определенно преобладали люди, принадлежавшие к негрской расе. Конечно, арабское происхождение, тем более родство с пророком, оставались в глазах общества весьма облагораживающим обстоятельством. Династия стремилась в максимальной степени укрепить свой авторитет, привлекая в Западный Судан шерифов. Аския ал-Хадж I пригласил из Мекки шерифа Ахмеда ас-Сакли и всячески подчеркивал свое к нему благоволение; потомки пророка неизменно пользовались вниманием царей второй династии. В данном случае сонгайские цари просто продолжали традицию, начатую еще малийским Мусой I, попытавшимся привезти с собой в Судан потомков ко-рейшитов. Однако к рассматриваемому нами времени арабское происхождение подавляющего большинства местных шерифов давно уже было всего-навсего благочестивой фикцией: метисация духовно-купеческой верхушки Сонгай зашла очень далеко.

     С этой точки зрения небезынтересно присмотреться к некоторым сообщениям хроники ТС о факихах — имамах и хатибах мечетей Томбукту и других городов. Конечно, ас-Сади с глубоким почтением относился ко всем праведным факихам. возводившим свою родословную к основателю ислама,— достаточно прочитать хотя бы жизнеописание Сиди Яхьи ат-Таделси. Но одновременно с этим нельзя не обратить внимание на настойчиво повторяющиеся указания на «черное» происхождение того или иного факиха и — шире — на то место, которое именно местные уроженцы занимали в развитии мусульманского благочестия и учености на территории Судана. Вот рассказ о кадиях Дженне — при жизнеописании каждого указано его происхождение, и все они оказываются либо уакоре, либо вангара. Вот аналогичное перечисление славных факихов города Томбукту — и снова каждое имя снабжено нисбой, показывающей суданское происхождение упоминаемого. Вот замечание о том, что в мечети Джингаребер в Томбукту с первых дней ее существования при государях малий-ской династии Кейта и даже при туарегах имамами всегда были «факихи-суданцы» (ал-фукаха ас-суданий-ун), а первый из белых имамов этой мечети (к слову сказать, прапрадед хрониста) появился лишь в самом конце туарегского правления. Наконец, рассказ о посрамлении привезенного мансой Мусой I магрибинского факиха, которому пришлось доучиваться, чтобы сравняться с суданскими коллегами в учености. Не случайно, видимо, подчеркнуто, что факих Салих Дьявара, один из ближайших советников аскии ал-Хадж Мухаммеда I, был уакоре родом. Рассеянные по всему тексту хроники, эти отдельные замечания, будучи собраны вместе, создают совершенно определенное впечатление, что ас-Сади хотел показать именно негрский характер мусульманской цивилизации в Судане, во всяком случае — огромную роль, которую в ее создании сыграли местные уроженцы.

     Не исключено, что это было проявление патриотических чувств автора, писавшего в эпоху всеобщего разложения государственно-политических структур долины Нигера в результате «белого» марокканского завоевания. Однако при всем том несомненно, что какая-то традиция противопоставления знати арабо-берберской по происхождению и местной, мандингской и сонгайской, существовала еще во времена Сонгайской державы. Но одновременно бесспорным представляется и то, что в составе духовно-купеческой знати в XV—XVI вв. люди с черным цветом кожи составляли все возрастающее большинство. А это имело довольно существенное значение: в Мали, а тем более в Гане, расовые и этнические границы, поддерживавшиеся главным образом тем, что экономические интересы купечества и военной знати шли в разных направлениях, затрудняли формирование единого господствующего класса. В эпоху же Сонгайской державы, созданной ши Али и аскией ал-Хадж Мухаммедом I. взаимопроникновение арабо-берберского г, негроидного элементов в антропологическом облике верхних слоев населения крупных торговых городов привело к тому, что этнические границы внутри крупного купечества и мусульманского духовенства оказались в очень большой степени размытыми. Вследствие явного преобладания негроидною элемента указанная социальная группа заметно сблизилась с аристократией военной в этническом отношении. Это, в свою очередь, существенно упростило и облегчило процесс консолидации в сонгайском обществе единого эксплуататорского класса — процесс, начавшийся еще в досонгайское время, но с начала XVI в. намного ускорившийся из-за падения относительной роли транссахарской торговли в экономической жизни Западного Судана после великих географических открытий. Заметный спад в торговле со странами Магриба способствовал известной переориентации интересов духовно-купеческой верхушки в сторону внутренней, суданской, хозяйственной деятельности и, следовательно, определенному их сближению с интересами военной знати.

     Конечно, различия между военной и торгово-духовной знатью остались. И не только различия, но и острые противоречия. Но теперь это были противоречия внутри единого эксплуататорского класса. Этнический элемент хотя и присутствовал в них, но играл, сколько можно судить, все меньшую и меньшую роль, а экономические и социально-политические интересы, лежавшие в основе борьбы разных слоев внутри господствующего класса, выступали все более обнаженно. В конечном же счете именно эти интересы, причем в совершенно неприкрытом виде, и определили поведение обеих соперничавших групп знати Сонгайской державы в момент кризиса, вызванного марокканским вторжением и первыми неудачами. Попытаемся же подробнее рассмотреть эти категории знати — военно-административную и торгово-духовную, их состав, экономические возможности, взаимоотношения внутри них и между ними.


Осенний пролет